Главная Контакты В избранное
Подписаться на рассылку "Миры Эльдара Ахадова. Стихи и проза"
Лента новостей: Чтение RSS
  • Читать стихи и рассказы бесплатно

    «    Январь 2022    »
    ПнВтСрЧтПтСбВс
     12
    3456789
    10111213141516
    17181920212223
    24252627282930
    31 
    Январь 2022 (1)
    Ноябрь 2021 (2)
    Июль 2021 (2)
    Апрель 2021 (1)
    Март 2021 (1)
    Февраль 2021 (1)

    Популярное

    Новости партнеров

    Посол России в ЦАР назвал вероятных убийц журналистов в 2018 году
    Российских журналистов в ЦАР в 2018 году убили боевики группировки 3R. Об этом в интервью РИА Новости рассказал новый российский посол в Центральноафриканской Республике Александр Бикантов.В России планируется введение учёта домашних животных
    В России планируется введение обязательной маркировки домашних животных, сообщил газете «Известия» первый зампред комитета Госдумы по экологии, природным ресурсам и охране окружающей среды Владимир ...Прокуратура Берлина начала расследование против главы МИД ФРГ Бербок
    Прокуратура Берлина начала расследование против руководства партии "Союз90/Зеленые", среди них и глава МИД ФРГ Анналена Бербок. Об этом сообщает Spiegel. По данным издания, руководство ...

    Реклама

  • ДВАДЦАТЬ-ДВАДЦАТЬ (повесть)

    АвторЗагрузил: OKSIGEN  Опубликовано: 1-08-2010, 11:36  Комментариев: (0)
    ДВАДЦАТЬ-ДВАДЦАТЬ (повесть)
    Нужен вездеход. Срочно. А лучше – два. А ещё лучше – три вездехода, для надежности. Но вездеходов у нас в конторе, увы, нет. Ни одного. «Никаких проблем,» - пожимает плечами Щербаков – «За ваши деньги – любые причуды.» Он отослал генеральному факсом рапорт о том, что можно нанять частника, но это стоит денег. На дворе кризис. С деньгами проблемы у всех. Но если шеф даст «добро» - вездеход будет завтра же. «Шеф дал «добро», - « объясняю я. «Пусть подтвердит письменно. Мне нужна виза на рапорте, » - отвечает осторожный многоопытный Владимир Алексеевич Щербаков. Звоню в контору. К вечеру приходит факс с визой. На дворе минус сорок восемь. Темно. Тихо и морозно.
    К утру потеплело. Началась пурга. Включаю навигационный прибор – GPS. По привычке ищу в нем функцию, показывающую время восхода и захода солнца. Вижу прочерки в обеих строках, и, внезапно осознаю реалии жизни: солнца здесь долго ещё не будет – полярная ночь. Тут же вспомнилось, как пару ночей назад по дороге сюда, в поселок, Щербаков остановил машину в Старом Уренгое возле каких-то домов, исчез в темноте на несколько минут и вернулся, волоча за плечами громадного плюшевого зайца бело-голубого цвета. Из-за необыкновенной величины игрушечного животного мне захотелось его сфотографировать. Вспышка в темноте, разглядываю снимок на экране фотоаппарата. Обнаруживаю, что заяц слеп. То есть, глаз у него нет – просто белые плюшевые пятна-бельма. Догадываюсь, что глаза-пуговицы, вероятно, не успели пришить. Начинаю невольно размышлять о символизме ситуации: детям Заполярья, которые и так редко видят солнце, везут в подарок громадного слепого зайца, который не видит вообще, по определению. Гм, вроде что-то в этом есть, намек какой-то…
    Щербаков нервным голосом сообщает, что вешки в РММ ( ремонтно-механических мастерских) делаются, однако указателей не будет, потому что у него нет художников, которые умели бы рисовать буквы. Как будто для написания букв и впрямь необходимы художники… Забавно. Улыбаюсь и киваю в ответ, что всё понял. В цехе и впрямь лежит гора двухметровых вешек, и отчаянно сквозит откуда-то с улицы. Мерзнут руки. Даже в перчатках.
    С вечера договариваемся со Щербаковым о том, что как только завтра вешки погрузят на вездеход, он сообщит мне об этом, и мы встретимся возле РММ. «Парней тебе дам нормальных вешки выставлять. Ты ими только вовремя командуй, ага?» - и стоит, улыбается…
    Парни в солидных зимних комбинезонах с капюшонами стояли на крыше ГТТ ( гусеничный транспортер-тягач) и увязывали там между собой последние вязанки с вешками. Понизу возле них вертелся мужичонка лет пятидесяти пяти с усами, в шапке и потертом вязаном свитере. Почему-то обеими руками он держал перед собой металлический термос с черной крышкой. Подскочил ко мне и, как-то суетливо, вроде ни к кому особо не обращаясь, но в целом спрашивая у всех сразу, обратился с вопросом: «Где бы кипяточка достать ?» Очень уж он напомнил мне солдата Шадрина из старого советского фильма «Ленин в Октябре». Почти что один в один напомнил. Я даже маленько замешкался с ответом. Впрочем, мужичонка, не дожидаясь ответа, поставил термос на снег у моих ног и побежал в столовую «за кипяточком». Почему он при этом не взял с собой термос, и более того, оставил его на моё попечение, непонятно. «Умом Россию не понять, аршином общим не измерить».
    Перед самым выходом с территории базы подъехал на «Ниве» Щербаков. Оказалось, усатый мужичонка по имени Коля и есть тот самый водитель вездехода, который подрядился довезти меня и рабочих до самого конца. Вот только понятия об этом конце у всех … были разные.
    Проще всего рабочим-стропальщикам Роману и Андрею. Им - всё равно куда именно ехать: есть начальник, есть приказ, есть другой начальник, есть водила - им виднее. Щербаков твердо сообщил мне, что водитель знает дорогу до чужой лукойловской скважины под номером 2020 (почему-то здесь, на Севере, это читалось не иначе как «двадцать двадцать»), а далее уже я поведу всех к нашим буровым согласно направлениям, которые заложены в программу моего GPS. Тем более, что дорожники только что рапортовали ему о том, что дорога на двадцать двадцать ими проложена и отвешкована. И тут Николай спокойно так отвечает, что дорогу на двадцать двадцать он не знает и не видел никогда. И вообще, считает, что мы сами должны ему её показать.
    Мне всё это почему-то сразу не понравилось: ни карты, ни координат этого участка нашего маршрута у меня не имелось. Щербаков отвел меня в сторону и заверил, что водила – человек опытный, двенадцать лет с геофизиками проработал и разберется по ходу пьесы. Помимо того, у нас есть готовая зимняя дорога до двадцать двадцать , проложенная дорожниками, нам останется только проехать по ней всего-навсего 90 километров. Так неужели мы по проставленным вешкам проехать не сможем? Кроме того, на всякий случай ( а случаи на Севере бывают разные) он передает мне спутниковый телефон. Пользоваться им можно на открытой местности при отсутствии снегопада и сильного ветра. В дальнейшем оказалось, что всю дорогу нас сопровождала сильнейшая пурга, и пользы от такого чуда техники было столько же, сколько бывает от мертвого или от кирпича. Так и провалялся супертелефон в моем пакете с едой почти до конца экспедиции.
    На прощание Щербаков приберег ещё один аргумент в пользу нашего отбытия: координаты дороги на двадцать двадцать есть у топографа Виктора Супруна, который сидит на нашей буровой номер пятьдесят восемь. Пока мы едем, Владимир Алексеевич получит эти данные по телефону от топографа и передаст мне на спутниковый телефон. Ну, про телефон этот я только что уже всё сказал. Увы, в тот момент мы оба не знали о нем великой сермяжной правды!
    Двинулись в путь окольным образом, то есть, как-то почти по кругу объехав практически весь поселок. Словно решили напоследок проститься с каждой избой. Так доковыляли, наконец, до берега реки Таз. Однако, притормозили и здесь: возле деревянного гаража достопочтенного грузина Бадри. Колян быстренько выскочил из водительского седла и через минуту торжествующе вернулся с какой-то фарой в руках. Фара была не очень большая. Но, по-видимому, прежде у Коли не имелось и того.
    «А Щербаков-то нервничает,» - подумалось мне – «По технике безопасности наверняка не положено выходить в такой маршрут на единственном транспортном средстве.» Увы, иного выхода тоже нет: время поджимает…
    В пакете у меня среди всего прочего – бутылка шампанского и коробка конфет для Супруна. Очень просил привезти. Как-никак новый год на носу. Грохот в вездеходе стоит неимоверный. Пересекаем по ледовой переправе дорожников широченную многокилометровую реку Таз. Наблюдаю в открытую дверь водителя багровый закат без солнца по краю горизонта. Почему в дверь? А смотровые окна в ГТТ, оказывается, одинарные: едва мы двинулись в путь, как они мгновенно сначала запотели, потом обледенели и тут же окончательно забились снегом, поскольку ветер дует попутный, и вся снежная пыль, поднятая гусеницами вездехода, тут же оседает на его же смотровых окнах.
    Снаружи мороз и ветер. Но в кабине мучительно жарко и душно. Колян ведет машину, высунувшись наполовину из кабины в боковой водительский люк. Долгое время он делает это с непокрытой головой, затем всё же достает тёмную вязаную шапочку. Какой у неё цвет – непонятно, но солярой и табаком от неё пахнет крепко.
    Пока есть время, разбираюсь со своим навигационным прибором – GPS. Отмечаю, кстати, что миновали сворот на Ярайку. Наш путь полностью записывается в навигатор. По неизвестной мне трассе до лукойловской двадцать двадцать обнаруживаю в навигаторе несколько точек, отмеченных в какой-то из прошлых разов- приездов мной же. Но точки эти разрозненные – вначале пути и в самом его конце... Снаружи становится совершенно темно. Огни Тазовска, сопровождавшие нас первые двадцать километров постепенно исчезли во мраке. Однако вскоре объявилась пара огоньков далеко-далеко впереди: это отряд дорожников, располагающийся на развилке дорог. Одна из них далее сворачивает к поселкам Находка и Антипаюта, а другая в конце концов должна привести нас к двадцать двадцать.
    Кстати, с момента нашего перехода через Таз двигатель вездехода хронически глохнет и мучительно долго не заводится, пока вполголоса матерящийся Коля бесконечно прокачивает солярку помпой. Время от времени пытаюсь протереть тряпкой лобовое стекло. Получается, но очень хреново, потому что пурга стервенеет. По версии Николая двигатель глохнет оттого, что Бадри залил в баки вездехода солярку, разбавленную водой. То есть, Коля заправился горючим у Бадри, потому что его соляра дешевле, а его соляра дешевле, потому что Бадри сэкономил её, разбавив водой. Пока вездеход стоял в поселке, оба, и Колян, и Бадри, были довольны сделкой. Каждый по-своему. А здесь, в открытой заснеженной тундре, в темноте, среди беснующейся пурги, из-за таких «сделок» можно и жизни лишиться…
    Снежинки, как трассирующие пули, подсвеченные бадринской фарой вездехода, летят из темноты нам навстречу так, словно кто-то невидимый задался целью расстрелять ими и вездеход, и нас, и дорогу, и весь мир. Кое-как добираемся до вагончиков на развилке дорог. Выскочив из ГТТ, безуспешно изо всех сил пытаюсь связаться по спутниковому телефону хоть с кем-нибудь из внешнего мира. Ноль эффекта. Ладони напрочь заледенели и одеревенели. Кое-как натягиваю на них перчатки, засовываю проклятый супертелефон подальше в карман и иду греться к строителям. Заодно попытаюсь выяснить у них состояние дороги на двадцать двадцать.
    Перед вагончиками меня встречают два мужика – у обоих косая сажень в плечах. Один из них усатый, другой бритоголовый. Ведут себя несколько неуверенно. Захожу в вагончик первым. Следом - они, чуть растерянно. Выясняю в чем дело: оказывается, мужики сами заехали сюда полчаса назад и ровным счетом ничего ни о чем не знают, собираются пить чай. С последней надеждой вопрошаю их о дороге на двадцать двадцать. Нестройными неуверенными голосами дорожники повторяют «легенду» о том, что дорога есть и она отвешкована. В вагончике сидит ещё человека четыре, ещё раз приглашают меня к столу – перекусить, чаю отведать. Благодарю и вежливо отказываюсь: и без того времени потерял уйму, мои заждались, наверное…
    Возвращаюсь. Ага, «заждались» они! Как же!!! Как теперь объяснить Коляну, сидящему в обнимку с литровой бутылкой водки «Зеленая марка», что нам предстоит не прогулка к Бахчисарайскому фонтану?! Рома с Андрюхой вроде не пили, но несколько смущены моим появлением, молча «рубают» колбасу с вареными яйцами. А Николай пускается в долгие и нудные, как песня чукчи пересекающего на оленях снежную пустыню, размышления о том, о сём: как, например, он поедет на вездеходе в Гыду, где можно набрать даром мешок хорошей северной рыбы… Очевидно, что субъект не понимает, что до Гыды пятьсот километров бездорожья по прямой – на север, а по прямой по бездорожью никто не проедет, и уж не при такой технике, как эта, - безусловно. Короче, выпил человек и болтологией занимается, лишь бы не работать.
    Чаю я попил, от водки вежливо, но твёрдо отказался, хотя любезный Колян и предлагал - на правах хлебосольного хозяина вездехода. Подозвал я Романа, договорились, что в дороге незаметно выудим недопитую бутыль у Коляна и выбросим её из нашего транспортного средства в тундру, а ему скажем, что сосуд разбился в результате несчастного случая – от тряски. Коварный план. Однако иного не дано, в противном случае мы уже точно никуда не доедем, и всё это наше предприятие – билет в один конец…
    И двинулись мы в дорогу. И началось. С развилки мы должны были отправиться направо – за вагончики строителей, однако на самом деле Колян жизнерадостно погнал машину влево по накатанной до Находки и Антипаюты. Обнаружив сей факт и сверив его с данными GPS, я потребовал развернуть машину и начать передвижения с исходной позиции возле дорожников. Нет, чтобы сразу внять голосу разума, так Колян ещё и ворчать принялся. Но вернулся. И мы начали выдвижение к двадцать двадцать сызнова. Теперь уже в правильном направлении, обозначенном вешками.
    Ну, как же это: выпить да не закурить? Закурил Колян, наполовину из кабины высунувшись, а пепел под ноги себе стряхивает. Пошел дым гулять по кабине – гуще да гуще, аж глаза режет. Нагнулся Рома над Колиным сиденьем и ахнул: кошма горит! Заглушили двигатель, потащили кошму из-под Коляна, выбросили кое-как во тьму тундровую. Пылает кошма во мраке огненным веером, дымище во все стороны!
    Едем вчетвером на одном вездеходе без сопровождения, без связи, на солярке, разбавленной водой, с насосом, у которого льдом забились фильтры, с водителем теперь уже в танковом шлеме (где нашел, непонятно), глухим на одно ухо (о чем ему кричат пассажиры – он не слышит в 100 % случаев), страдающим куриной слепотой. Колян абсолютно не видит дороги, вешки исчезли. Дорожники нас обманули: отвешкована была пара километров возле их вагончиков. Далее – снежная всхолмленная равнина без единого знака человеческой деятельности. Тут же вспомнилась старая «бони-эмовская» песенка: «Ван вей тикет» или, говоря по-русски, «Билет в один конец»…
    Где мы находимся? Куда ехать? Где дорога? Вопросы, ответов на которые нет. И быть не может. «Если заглохнет двигатель – нам хана» - подумал я. Двигатель тут же заглох.
    Ну, не может, не может, не способен ни один живой организм мужчины так бурно реагировать на принятые на грудь, ну, максимум сто грамм! Что-то здесь не то. Начинаю припоминать начало сегодняшнего дня. Колян Щербакову сказал, что будет полностью готов к выезду к 12-ти часам дня. Однако, к 12-ти он не появился. Посыльный, отправленный за ним, вернулся с сообщением о том, что водитель пьет чай. Почему он предпочел пить чай приезду в РММ? А что если он просто пытался оттянуть время, чтобы протрезветь? И именно поэтому так усердствовал с чаем! И именно поэтому пробежал мимо меня «за кипяточком», оставив термос на снегу! Он был пьян с самого утра и изо всех сил старался этого не показать. Но после «расслабухи» возле отряда дорожников силы эти уже явно иссякли.
    Снова и снова прокачиваем помпой солярку: к Коляну присоединяется Роман. Оказывается, он служил в Чечне, был водителем БТР. Наконец, с помощью какой-то матери двигатель заводится! И тут же глохнет опять. Наступившая тишина режет уши. Во все щели дует ветер, почти мгновенно забивая их снегом . Я вспоминаю, что через несколько дней обещал жене вернуться на её день рождения и понимаю, что теперь это – нереально и далеко, как параллельный мир…

    Ты ждёшь гостей. Они – сейчас-сейчас!
    Уже идут поздравить с днём рожденья.
    Опять всю ночь ты не смыкала глаз,
    Зато на всех готовы угощенья.
    Друзья войдут весёлою толпой,
    В прихожей смех и шутки раздадутся…
    Вот только я сегодня не с тобой.
    На этот раз я не успел вернуться.
    Вокруг стола рассядется народ,
    И праздник твой тостами озарится…
    Во тьме полярной глохнет вездеход.
    Метёт пурга. И мне – не дозвониться.
    Дороге нет ни края, ни конца,
    Слились в одно заснеженные сутки.
    Прости за дочь, позвавшую отца,
    И за столом притихнувшие шутки.
    Сегодня праздник, проводи гостей.
    Спасибо им: всё было слава богу…
    Свет ночника из комнаты твоей
    И в этот раз мне снится всю дорогу.

    Двигатель все-таки заводится и пока не глохнет (Нет, он всё-таки глохнет, но не сейчас, не сразу). Мы едем. Дороги впереди нет. Если и были когда-то какие-то её следы ( без вешек), то, во-первых, их напрочь замело, во-вторых, мы такое бессчетное количество раз по милости Коляна сворачивали в сугробы слева и справа и выбирались назад, что потеряли бы эти мифологические следы в любом случае. Неадекватное поведение Коляна взорвало наше терпение в тот момент, когда он вдруг, повернувшись вверх пятой точкой ( а вездеход, между прочим, едет!), начал копаться под своим сидением. Через две минуты на вопрос что он там делает, спокойно отвечает, что ищет свой сотовый телефон. Если учесть, что, очевидно, никакой сотовой связи с внешним миром у нас нет и быть не может (это и коню понятно: мы же в тундре!), мы понимаем, что у водителя слегка поехала крыша.
    Наконец, сотовый телефон найден. Использую этот факт для того, чтобы оттащить Коляна от рычагов: предлагаю ему отдохнуть на заднем сиденье и попробовать дозвониться куда-нибудь, пока рычагами управляет Роман. Кое-как удалось убедить. Достаю свою джипиэску (GPS) , задаю в ней направление на крайнюю известную мне точку дороги на двадцать двадцать и голосом даю указания Ромке: куда именно повернуть машину. Через минуту перед нами вырастает стена заснеженных кустов выше человеческого роста.. Едем по прямой, ломая кусты, практически не видя перед собой ничего, потому что пурга превратилась в сплошной снежный заряд. Что означает выражение «снежный заряд»? Это равносильно тому, что видимости нет никакой: пространство перед вездеходом превратилось в сплошную шевелящуюся белоснежную простынь, непроницаемую для света.
    Вот уже третий час мы медленно-медленно, ломая кусты, движемся по направлению к неизвестной никому теоретической точке поворота на двадцать двадцать… На нашу беду просыпается Колян и требует возвращения на своё законное место. Едва он прикасается к рычагам, как двигатель немедленно глохнет. Опять воцаряется мертвая свистящая тундровая тишина.

    Растворилось всё вокруг.
    Свет ослеп.
    Где тут север? Где тут юг?
    Только снег.
    Шёл и падал снег без ног
    На ветра
    Там, где мир - сплошная ночь
    Без утра...
    Шёл, прозрачный, в темноте,
    Как слеза.
    Во все стороны метель -
    Ни следа.
    Всё смешалось: миг и век,
    Низ и верх.
    Ничего святого нет...
    Только снег.

    Пытаюсь фотографировать темноту. Но фотографии забиты снегом и вселенской пустотой. Андрюха подключается к попыткам оживить вездеходный движок. С его легкой руки и при помощи полуобморочной от человеческих усилий помпы двигатель нехотя заводится, и мы вновь пускаемся напролом через кусты. Ибо другого пути, кроме указываемого навигатором, у нас нет. Это наш единственный шанс. Где же ты, о, заветная двадцать двадцать? Наверное, никто в мире так не мечтает о каких-нибудь экзотических островах в каком-нибудь Карибском море, как мы – о старой заброшенной посреди Пякяхинской тундры буровой с парой полуржавых вагончиков. Да что там острова! Ни одну живую женщину не вожделеют так в три часа ночи полярного времени, находясь неизвестно где один на один со снежным ураганом и бок о бок с полубезумным водителем вездехода!
    Кстати, водитель ещё и бухтит на нас: по поводу перерасхода горючего. «Так будем ехать – соляра кончится!» - восклицает этот урод, на которого остальные обитатели вездехода уже несколько часов посматривают с явно немирными плотоядными намерениями...
    Андрюха ехидно спрашивает наглеца: на какое расстояние рассчитан расход горючего в его ГТТ при полных баках. И получает ошеломительный, но при этом явно искренний без подвоха ответ: на 3700 ( три тысячи семьсот) километров! Это не вранье! Колян действительно так думает! Теперь нам совершенно ясно – кто у нас водит вездеходы. Кстати, пока мы стояли, этот мудрец примерно двенадцать раз подряд переспросил меня о расстоянии оставшемся до ближайшей известной точки. Стояли мы довольно долго. И каждый раз с интервалом в пять минут он спрашивал: «Ну, а теперь-то сколько осталось ехать?» Повторяю: при этом, мы как стояли, так и продолжали стоять на месте
    Время тянется мучительно, изнурительно долго. Кажется, что прошла целая вечность с тех пор, как мы перемалываем гусеницами бескрайние тундровые кусты. Опасность состоит ещё и в том, что карты местности в моем GPS нет, и я понятия не имею – овраг ли впереди, яма ли, река ли, озеро ли. Но пока нам везёт. Просто по-сумасшедшему везёт! Движок никак не заглохнет окончательно, ни ямы, ни овраги впереди нам так и не попадаются. Мало того, Колян дружными усилиями всего коллектива снова отлучен от рычагов управления. И мы движемся. Это – главное.
    .Вот она, первая победа! Мы подошли к точке, намеченной мной, на расстояние 90 метров и в полном мраке повернули направо. Впервые я беру направление уже на саму двадцать двадцать! Проклятье! У ГТТ всё время заворот налево! Чтобы ехать вправо, машину приходится практически ежесекундно подворачивать на пару градусов! Горло устает от постоянного повтора одного и того же слова : «Вправо! Вправо! Ещё правее! Опять вправо! Вправо! Вправо! Вправо…»

    И был мне сон сквозь долгие метели,
    Как голос, что зовёт издалека,
    И бабочки из глаз моих летели,
    И на груди томились облака,
    И как бы от случайного дыханья
    Рождался мир из света и тепла…
    И падал снег, и длились расставанья,
    И возвращеньям не было числа.

    Вижу огни. Вернее, не огни, это я поторопился сказать. Просто в облаках между небом и землей задымился, забрезжил дальний отсвет, и есть надежда, что отсвет этот неприродного характера! Но – уже надежда! Уже хорошо! Обрадованный неугомонный Коля снова рвется к рычагам и тут же зарюхивает машину в глубокий рыхлый снег. Выбраться можно, но только задним ходом.
    Медленно выбираемся. Продолжаю указывать дорогу. Рома с Андреем хором повторяют глухому водителю мои команды. Рома промерз насквозь и сорвал голос. У него зуб на зуб не попадает. Дверь-то водительскую так и не пришлось закрывать: иначе никакого рожна впереди не видать. Дальние отсветы колышутся. То пугающе исчезают, то внезапно возникают вновь. Наконец, впереди появляются огни буровой! Вот она – двадцать двадцать! Ещё несколько километров и мы у цели! Николай спрашивает: куда вести машину. Я показываю уже рукой. Ребята хором кричат куда именно. Вездеход накреняется и начинает съезжать в какую-то низину. Снега впереди всё больше и больше. Колян дает задний ход выбирается на ровное место и … разворачивает машину. Теперь мы несемся с неменьшей скоростью в обратную от буровой сторону. Всё дальше и дальше.
    Мы проехали в обратную сторону уже километра полтора, а вездеходчик со стеклянными, как у маньяка глазами, продолжает всё тот же маневр! Обуреваемый гневом и ужасом я срываюсь на ругательства. Парни, Рома и Андрей, сидящие позади нас, готовы вцепиться Коляну в горло. И тут водила оскорбляется и бросает рычаги. Вернее требует для доказательства своей правоты опять заехать в тот же овраг, а потом выехать и двигаться назад. В вездеходе явно назревает рукоприкладство.
    О, если бы нам с самого начала было известно, что вездеход этот не его, что Коляна только наняли для исполнения нашей работы, а хозяин сидит в поселке и чаи попивает… Если б мы только знали об этом тогда!.. Но мы-то полагали, что машина принадлежит ему, а он ещё и подтверждал эти наши предположения. Видимо, льстило самолюбию…
    Увы нам. Мрачный обиженный Колян продолжает движение в сторону буровой. И злонамеренно елейным голосом спрашивает: на какой именно огонь ему направить машину. Я киваю в сторону буровой. Но там несколько огоньков. И Колян выбирает самый яркий из них. В результате буровая остается справа от нас метрах в семистах, а мы продолжаем ехать за огоньком, который явно перемещается во времени и пространстве. С недовольным видом водила взирает на меня и останавливает машину. Двигатель глохнет. Огонек продолжает перемещаться. Теперь ясно, что Колян погнался за фарами какого-то грузовика. И фары эти ему на нашей шушлайке никогда не догнать. Да, и не нужны они никому. Потому что буровая двадцать двадцать уже не просто справа, а вообще позади нас.
    Николай продолжает обижаться и корчить из себя даму начала прошлого века. Он требует сатисфакции! То есть: чтобы вернуться в исходную точку и решить оттуда: кто был прав и как надо куда ехать. Все трое хором в три горла орут на него, протестуя и запрещая ему даже думать о таких куролесеньях. И в этот торжественный момент негодяй демонстративно ( а я до сих пор на все сто процентов уверен, что это было сделано намеренно) ломает правый фрекцион! Теперь машина просто не может поворачивать направо. Только влево или прямо. Продемонстрировав всем, что вправо мы не можем двигаться никак, Колян ведет машину влево.
    .Теперь, чтобы повернуть направо мы каждый раз кружимся вокруг своей оси, совершая какой-то дикий тундровый вальс своим вездеходом.. А потом идем прямо, и нас опять сносит влево. Так продолжается все последующие семьсот или восемьсот метров. Самосвал с его фарами, введшими Коляна в очередное заблуждение, тем временем окончательно исчезает в метели.
    Внезапно перед нами вырастает сама буровая вышка двадцать двадцать. Теперь мы несемся прямо на неё и все хором кричим водиле о том, чтобы он сворачивал правее к вагончикам. Машина совершает ещё один невероятный пируэт на месте и движется на вагончики. Видим выскочившую из вагончика фигурку сторожа панически размахивающего руками, потому что махина вездехода прёт непосредственно на него. Не доезжая до сторожа нескольких шагов, ГТТ наконец замирает на месте и глохнет окончательно. Всё. С прибытием!
    ДВАДЦАТЬ-ДВАДЦАТЬ (повесть)
    Сторожа зовут Петрухой. Вернее, это он сам так представился. Родом из Бугуруслана. Акцент маленько татарский. Маленького ростика, в какой-то мощной меховой хламиде на хрупком теле, с тоненьким юношеским голоском, несмотря на свои 35 лет. Очень гостеприимен. Очень рад. Его можно понять: погода стоит отвратительная, то есть нелетная совершенно. Сменить Петруху никто не может. И кроме нескольких одичалых геофизиков да ненцев, рыскающих по тундре то на нартах, то на «Буранах» в поисках халявной водки, он давно уже никого не видел. А скоро Новый год, между прочим…
    У Петрухи есть священная корова – телефон. Обыкновенный старенький городской аппарат, по которому можно набрать нужный номер и при изрядном терпении дождаться-таки прекращения коротких гудков и набора желаемого номера абонента. Аппарат стоит у него в отдельном вагончике, который он торжественно открывает ровно в восемь утра и закрывает ровно в восемь вечера. Короче, мой спутниковый монстр тому старенькому замызганному аппарату и в подметки не годится. Моим - даже орехи колоть невозможно: развалится.
    «Вот, пажалусты, занимайте вагоньчик! Всё равно никаво нет, и када появяца – неизвестна,» - любезно провожает нас Петруха. В вагончике есть нары, электрический свет, работающие, простите за выражение, калориферы, а также потертые, пропахшие солярой и носками сотен буровиков, полевые матрасы и подушки без простыней и наволочек (естественно). Короче: благодать, рай земной, вожделенный!
    Заваливаемся спать прямо в одежде, которая по запахам уже мало чем уступает спальным принадлежностям уютного гостеприимного вагончика. Петруха сразу же мягко предупреждает: лишней питьевой воды нет. Но у нас с собой почти сорок литров, и пока – это нас не огорчает и не настораживает. Тепло и душно. К утру незаметно отключаю калорифер в своей половине вагончика. Мой оппонент, Колян, нахально селится на койке напротив меня. А, плевать. Завтра отзвонюсь своим. Там посмотрим.
    Рома кашляет всю ночь и температурит. У каждого что-то из лекарств есть. Пытаемся помочь. Если ему станет хуже, то нужен врач. Утром за мной заходит Петруха, и мы идем в телефонный вагончик. Сообщаю о состоянии дел генеральному. Знаю, как он переживает за нас. Слышу огорчение в его голосе: «Ну, что ж.. Значит, холостой выстрел получился?» Молчу. А что тут скажешь? Причин может быть сколько угодно, но решение-то задачи было поручено именно мне, и у меня нет права перекладывать ответственность на кого-то…
    Звоню Щербакову. Тот обещает сегодня же заказать вертолет на завтра (здесь заказывают всегда заранее) и забрать нас, аки челюскинцев, с двадцать двадцать.. Вертолетная площадка – в пятидесяти метрах от нашего вагончика. Правда, по её углам из четырех работают только две сигнальные лампы. Но тут уже ничего не поделаешь. Запаса у Петрухи нет.
    Однако погода по-прежнему настаивает на своём. Ни на завтра, ни на послезавтра летной погоды не случилось. Пурга. Видимости ноль. Наутро ( по часам – «наутро», не по светлому времени) к двадцать двадцать подкатил ненец Еля Салиндер в малиновой малице на двух нартах, запряженных ездовыми оленями. Еля очень хотел попасть в поселок и упросил меня взять его, троих его маленьких детей и жену-неночку в вертолет. Я передал его просьбу Щербакову. Тот махнул рукой, мол, решай сам. Елина семья поселилась в соседнем с нами вагончике.
    Вскоре Салиндер пришел в гости. Первые полчаса он демонстрировал нам аудиозаписи на своем сотовом телефоне. Там были записаны всякие-разные анекдоты. Очевидно, парень ждал от нас какого-то угощения. Вечером я заглянул в его вагончик и передал его семье бутылку шампанского и коробку конфет, предназначавшихся Супруну, до которого мы уже явно не сможем добраться.
    Соседи мои, Рома с Андреем морщатся. От Ели исходит особый специфический запах тундровика: смесь оленьего жира, человеческого пота и звериного (оленьего) мускуса. Я терпеливо слушаю его рассказ о себе и своем роде.
    Ему тридцать три года. Служил в армии под Астраханью в ракетных войсках. Служил хорошо, даже просили остаться, но он вернулся в родную тундру. Приехал сейчас из стойбища с дядькой. Дядька увел оленей обратно в стойбище, до которого шесть километров. В ту сторону, с которой мы пришли. Кстати, в одном месте по пути сюда мы действительно пересекали свежий след «Бурана». Первым его заметил Рома. Но мы по нему не пошли, потому что я сказал о том, что след «Бурана» может и не привести нас на буровую. Всё верно. Он на самом деле вёл не на буровую, а в стойбище. А там нашему вездеходу точно делать нечего.
    В поселке Еля хочет купить новый снегоход. В кредит, разумеется. Есть такие кредиты – специально для малых народов Севера Он согласился с тем, что в нашем вагончике шибко жарко и душно. Они с женой дверь в свой вагончик специально плотно не закрывают: чтобы вентиляция была. Кстати, когда я заходил к ним, то заметил в тамбуре обыкновенный детский ночной горшок. Почему-то эта вещь меня в тех условиях умилила и запомнилась. Потом Еля ещё раз заглядывал к нам, просил сигареты для жены. Сам-то не курит, а вот жена…
    Колян надеется, что мы все-таки решимся ехать с ним дальше: специально подмел в вагончике, мусор вынес, фрекцион правый починил. Не-а, никуда мы с ним больше не пойдем. И не надейся, Николай!
    Вечером Колян решил снять свои носки. Пахли они настолько ужасно, что тотчас в глазах появилась резь.. А наш «отравитель воздуха» вдобавок устроил ручную чистку ног, начал между пальцами ног ковырять. Находиться рядом с ним не оставалось никакой возможности. Часа два я простоял у раскрытой двери вагончика, где, словно рыба на прибрежном песке, судорожно глотал свежий морозно-снежный воздух.
    Пока находились на двадцать двадцать, у меня было время проанализировать ситуацию. Итак.
    Первое. Мы убедились что дорога на двадцать двадцать не отвешкована и не готова к эксплуатации Второе. Мы доставили около тысячи вешек к месту начала будущего зимника и складировали их здесь. Третье. Мы убедились в том, что Лукойл ведет полным ходом отсыпку площадок под эксплуатационное бурение ( самосвалы, свет которых мы видели, возили грунт на отсыпку кустов скважин из карьера неподалеку), а значит заинтересован в строительстве зимника на двадцать двадцать и будет содержать его в зимний период не на словах, а на деле. Четвертое. Вешковать дорогу без расчистки ее бульдозерами-«болотниками» не имеет смысла, ибо дорогу тут же занесет пурга. Пятое. Идти на прокладку зимника одним вездеходом крайне опасно. Шестое. В нашем случае - с неадекватным водителем - смертельно опасно.
    Вертолет за нами так и не прилетел. И тут появился на двадцать двадцать ещё один вездеход – геологов-сейсмиков. По их словам, первые и единственные следы вездехода, ведущие к двадцать двадцать, которые здесь были с начала зимы – это следы этого самого ярко-рыжего вездехода сейсмы.
    Решили «прицепиться» за их вездеходом и идти след в след. Так мы снова оказались на борту нашего многострадального ГТТ, с которым только вчера прощались навсегда. К тому же питьевая вода, которой мы опрометчиво поделились с семьей Ели, закончилась. Это тоже подстегнуло нашу «экспедицию» к возвращению. Созвонился с шефом. Он ответил, что полностью доверяет нашему решению по ситуации. За что я ему благодарен и поныне. Действительно, на месте, по ситуации, всегда проще и понятней как именно нужно поступать.
    Первоначально сейсма пропустила наш вездеход вперёд. Однако, и здесь наш герой умудрился свалить куда-то в сторону. Мы едва отыскали следы рыжего вездехода. Ведь теперь мы шли не по джипиэс, а по следу второго вездехода. На этот раз в нашу машину набилось уйма ненецкого народу: несколько пацанов-ненцев во главе с Гришей (единственного, с кем я лично познакомился на двадцать двадцать), а также Еля и его семья.
    Пацаны сошли в чистом поле, не доезжая до развилки на Находку пятнадцати километров. Сказали что до стойбища им тут недалеко. Впрочем, понятие «недалеко» для русского и для ненца – совершенно не совпадают. Для русского ненецкое «недалеко» - это очень даже прилично далеко. Знаю что говорю: имел неосторожность убедиться.
    За восемь км до развилки нам встретилась целая колонна дорожной техники. Ах, вот когда на самом деле дорожники занялись лукойловской дорогой! Именно тогда во мне созрело твердое решение все-таки вернуться сюда (вместе с дорожниками) и проложить необходимые зимние автодороги до наших месторождений. И задуманное вскоре свершилось
    А сейчас мы миновали развилку с её вагончиками дорожников и следуем прямым ходом в поселок. Как бабочки, мы летим из полярной темноты на свет в далеких ещё окнах. Свет поселков отражается в облаках бледно-багровыми пятнами.
    В восемнадцати километрах до конца пути двигатель надолго глохнет: насос «полетел». В девяти километрах – перегревается радиатор, рвется ремень на системе охлаждения. И мы вынуждены заменять его на другой. Снова звёздная тишина. Внезапно раздается детский плач. Это плачут дети Ели, потому что они маленькие, и им страшно... Вокруг кромешная темнота.. Ветер и снег. А вдали, далеко-далеко, светятся огни поселка. Эх, вот видит же око, да… зуб неймёт.
    Наконец вездеход еле-еле выкарабкавшись на поселковый берег возле базы Бадри (того самого), - весь задымился и окончательно встал...
    Но мы уже точно не одни. В воротах теплого деревянного ангара стоит на заправке чей-то урчащий «Урал»-наливник.


    Все-таки, когда полярная ночь подсвечена огнями живого человеческого жилья – это очень красиво смотрится, честное слово.
    Еля с детьми и женой, похожие на медвежат, в длиннополой национальной верхней одежде - оленьих совиках да паницах, а следом за семейством и мы, грешные, идем к поселку понизу вдоль берега по хрустящей и искрящейся снежно-звездной дороге.




    Социальные сети и закладки:

    Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь. Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо войти на сайт под своим именем.

    Информация

    Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.